TheatreHD: Венская опера: Лючия ди Ламмермур

Ставка на чёрное, красное, белое. Ольга Перетятько и Хуан Диего Флорес в шотландской легенде о любви, обмане и безумииВенская постановка «Лючии ди Ламмермур» режиссёра Лорана Пелли – редкий случай, когда трагедию не кричат, а высвечивают, а тишина оказывается тяжелее музыки.Пелли обращается к бельканто с почти кинематографической дотошностью. На фоне мрачных шотландских интерьеров камера следует за Лючией (Ольга Перетятько) так близко, что виден каждый её вздох.Режиссёр ориентировался на эстетику немого фильма Жана Эпштейна «Падение дома Ашеров» (1928) по рассказу Эдгара Аллана По: строгие линии, зловеще-загадочная атмосфера в сдержанных чёрно-белых формах, отсутствие иных оттенков – и лишь редкие вспышки красного, как предчувствие пролитой крови.Каждый человек, хоть немного знакомый с репертуаром бельканто, наверняка знает сцену сумасшествия Лючии из оперы Гаэтано Доницетти «Лючия ди Ламмермур» – этот «показательный номер» для сопрано. В венской постановке, осуществленной под управлением ведущего современного дирижёра в этом жанре Эвелино Пидо, известная музыка звучит совсем иначе: в оркестре солирует не флейта, как обычно, а стеклянная гармоника –экзотический инструмент, который звучит так, будто рассыпается на осколки вместе с рассудком героини. Дело в том, что в Вене прозвучала новая, «критическая» редакция знаменитой оперы, призванная реконструировать оригинальную версию Доницетти, очистить её от поздних наслоений. И каденцию для Лючии заново написал Пидо – в расчёте на особенности голоса российской певицы Ольги Перетятько – что также вполне соответствует традиции XIX века. Перетятько – Лючия, которую ломают, а она не ломается до последней ноты. Её голос в сцене безумия – не хрустальный звон, не академическая истерика, а что-то гораздо более страшное: кристальная ясность посреди безумия. Хуан Диего Флорес – Эдгар, чья ария в финале звучит как прощание с жизнью, которую он сам разрушил. Венская критика назвала его «вероятно, лучшим Эдгардо в мире». В его голосе нет надрыва – есть чистота. Потому что настоящая трагедия не кричит, она просто поёт последнюю ноту.Режиссёр Лоран Пелли выстраивает спектакль как кино, где каждый кадр работает на общую драматургию: чопорные шотландские интерьеры давят на героев, свет слабеет с каждым актом, и к финалу сцена погружается в полумрак, из которого не слышно ни единого звука, кроме голоса, уходящего в никуда.